Истинные чувства не нуждаются в свидетелях

Бабушка откинула обшитую красивой жестью крышку, и моим глазам предстало содержимое сундука. Он был наполнен платками и платочками самых разных расцветок, чёрными блестящими калошами, вышитыми домоткаными льняными полотенцами, брусками туалетного мыла, белыми шерстяными варежками и носками.

Бабушка всё это богатство доставала и бережно раскладывала на столе, и вскоре весь он был заполнен вещами, издающими запах горькой полыни, которым постепенно наполнялся весь наш дом. Я никак не мог взять в толк предназначение этих вещей, хотя и строил различные догадки. Верней всего, эти вещи должны стать кому-то подарками. Но кому и главное – в честь чего одаривать кого-то так щедро?

Бабушка продолжала перебирать вещи, что-то шепча про себя. Не дождавшись, когда она разъяснит предназначение всего этого добра, я спросил:

– Бабушка, зачем ты всё это копишь? Почему бы тебе не обновить свои калоши, ведь те, которые носишь, совсем уже старые, а в твоём сундуке вон сколько их!

Бабушка, грустно улыбнувшись, погладила меня по голове.

– Эй, улым, улым, зачем мне новые калоши, да и старые ещё не худые. Эти вещи называются улемтек. Их нужно раздарить после моей смерти. В каждую вещь я вложила записку, каждый мой посмертный подарок определён, кому он предназначается. Я хочу, чтобы никто из односельчан не остался без внимания. Может, когда-то я и обидела кого-то невзначай, а он получит поминальный подарок и забудет обиду, нанесённую мной непреднамеренно. Нельзя, чтобы тебя вспоминали по-плохому, пусть мои подарки недорогие, но не цена определяет их значимость, и это все знают. Вот только редко приходится обновлять записки, маме твоей некогда, с утра до вечера на ферме сердечная, а некоторые мои односельчане уходят на вечный упокой раньше меня. Давай, улым, скорей учись писать и читать, и мы с тобой время от времени будем менять записки, умершим подарки уже не нужны, а живые пусть вспоминают меня, надевая калоши или накидывая платок.

Конечно же, я знал, что такое смерть. Даже несколько раз вместе с бабушкой участвовал в церемониях прощания с умершими односельчанами. Может быть, от малого возраста моего или же от того, что всё это происходило не в нашем доме, эти события не вызвали у меня серьёзных волнений. Во мне больше присутствовали любопытство и удивление.

Вот умер человек, и скоро его навсегда отнесут на кладбище, а его родственники почему-то особо не страдают и не плачут. Даже когда умер пёс Сырлан у тётушки Сабиры, жившей по соседству, все мальчишки с нашей улицы стыдливо прятали глаза и шмыгали носами, а когда хоронили его за околицей, то плакали открыто, не стесняясь своих слёз.

Особенно мне запомнились похороны Хисамутдин-бабая. Это был старик с длинным клинышком седой бороды, которого в тёплые летние дни сыновья выносили на улицу. Обычно он сидел на скамейке с высокой спинкой, обложенный подушками, и, как ребёнок, щурился на солнце. Когда мне случалось проходить мимо, старик всегда подзывал меня к себе и начинал расспрашивать, кто я, чей сын, как зовут дедушку и бабушку. Я обстоятельно излагал ему свою короткую автобиографию. При этом он, кивая головой приговаривал: «Как же, как же, знаю, знаю. Значит, получается, что ты внук Шакира, погибшего в двадцатом. Помню, помню его, хороший был человек, жаль, мало ему пришлось пожить на этом свете. А я вот что-то загостился, не помню даже, сколько мне годков. Давно пора, наверное, на упокой, да никак вот, сам маюсь и других мучаю, но ведь своими ногами туда не пойдёшь и не ляжешь в могилу».

После этих слов он замолкал, уходя в свои мысли. Мне до слёз становилось жаль старика. Я начинал размышлять, чем бы его обрадовать, но не мог ничего придумать. Наверное, интуитивно понимал и чувствовал: то, что для нас в радость, ему уже не будет счастьем. Такие разговоры со стариком Хисамутдином у меня происходили при каждой новой встрече, и каждый раз он вновь знакомился со мной. Больше всего поразило меня на его похоронах то, что из троих сыновей старика ни один не пролил ни слезиночки. Я даже тихонько спросил у бабушки: «Им что, не жаль отца, почему они не плачут? Они не любили Хисамутдина?». Она склонилась ко мне и так же тихо ответила: «Истинные чувства не нуждаются в свидетелях и боятся большого шума».

Вчитайтесь в эти слова, разве не сосредоточена в них вековая мудрость нашего народа, отличительной чертой характера которого была сдержанность в проявлении эмоции? Сколько помню, зур-ани никогда не плакала, провожая меня или моих братьев прилюдно, но точно знаю, что она давала волю своим слезам, оставшись одна. На мой вопрос: «Почему ты всегда плачешь одна, а не со всеми вместе?» она отвечала, что уходящему из дома будет очень трудной дорога, если дом ему запомнится только плачущими домочадцами. Теперь я сам провожаю время от времени своих детей, и как бы ни было трудно, я улыбаюсь при расставании.

После похорон каждый желающий мог отведать поминальную шурпу из мяса барана с вкусной домашней лапшой. Наверное, мне эта шурпа очень нравилась, и, когда заболел Садрислам-бабай, живущий в соседнем переулке, я пришел к нему и без обиняков прямо спросил:

– Садрислам-бабай, когда примерно можно будет поесть шурпы из мяса жертвенного барана с лапшой?

В ответ он долго смеялся, приговаривая «Эй, сабый, сабый». Затем подозвал свою сноху Васиму и сказал:

– Угости-ка нашего соседа Тимержана шурпой из гусятины. Наверняка ему она понравится не меньше, чем шурпа из баранины.

Я не заставил себя долго уговаривать, тем более, время было обеденное, и без всяких усилий навернул две тарелки. Пока я уплетал гусятину, Садрислам-бабай смотрел на меня с улыбкой, а когда я доел, спросил:

– Ну что скажешь, улым, какая шурпа вкуснее и какую есть веселее?

– Конечно, бабай, гусятина-то вкуснее и есть её веселее, ведь кругом нет грустных людей. Наверное, я к вам буду приходить и есть только гусятину.

После моего ответа он опять долго смеялся, прерывая его словами: «Вот маладис, вот маладис». Садрислам-бабай прожил ещё долго. При каждой нашей встрече он вспоминал этот казусный случай с поминальной шурпой и от души смеялся над моей непосредственностью.

Бабушка впервые говорила со мной о своей смерти, и её спокойные рассуждения о поминальных подарках никак не прибавляли мне ни оптимизма, ни радости. Представилось, каким одиноким станет наш дом без неё, без её ароматных и вкусных лепёшек, как один я буду ждать родителей с работы, и слёзы сжали моё дыхание. Я жалел и бабушку, и себя. Мне хотелось кричать об этой несправедливости: ну почему я должен терять близкого мне человека! Бабушка, поняв моё состояние, прижала меня к себе и, ласково гладя рукой мою щёку, приговаривала: «Ну что ты, жеребёночек мой, я хочу ещё увидеть твоих детей, мы с тобой ещё по нашим лесам вдоволь нагуляемся, ягод и грибов понаберём». От её слов, наполненных светлой добротой и глубокой уверенностью в предстоящих наших грибных походах, я успокоился, и потеря моей любимой бабушки отступила за пределы далекой неопределённости.

Тимур ШАКИРОВ

Продолжение читайте в следующих номерах газеты "Уфимские нивы".

Фото яндекс картинки