Война не по задворкам ходит, а по людям

Неожиданности в тот вечер не закончились. После того, как была перемыта посуда, бабушка подошла к тому самому красивому заветному сундуку, содержимое которого вызывало жуткий интерес, так как оно оставалось до сих пор неизвестным. Она опустилась на колени и, шепча про себя молитву, поглаживала рукой крышку сундука.

– Давай, сынок, посмотрим, что у меня там хранится. Наверняка ведь хочешь узнать? – спросила она.

Конечно, мне очень хотелось. И у меня были собственные предположения о содержимом этого сундука. Мне казалось, что этот красивый сундук бабушка набивает пенсией, которую она получала за своих сыновей, погибших в годы Великой Отечественной войны.

Оба они были офицерами, и пенсия по тем временам у неё была очень значительная – 350 рублей (до денежной реформы 1961 года). В начале каждого месяца деньги приносил почтальон – Муллаш-абый. Летом он постоянно носил выцветшую солдатскую гимнастёрку и подпоясывался широким ремнём, а зимой надевал длиннополую шинель. Вручение пенсии проходило всегда одинаково. Муллаш-абый проходил в дом, снимал с плеча большую сумку и ставил её на табурет, а рядом на стул присаживался сам. Бабушка к его приходу всегда одевалась понаряднее и непременно на голову набрасывала большой цветастый платок.

Пока бабушка читала молитву, Муллаш-абый сидел неподвижно, сурово нахмурив брови, придерживая при этом здоровой левой рукой правую, на которую была надета чёрная перчатка. Поначалу эта рука меня очень пугала. После объяснений бабушки, что руку Муллаш-абый потерял на фронте, меня жгло любопытство: как ему, взрослому человеку, удалось потерять руку? Можно потерять что-либо из кармана, но руку? Чуть позже мне всё разъяснил отец, и к событиям, о которых вспоминаю, я уже знал, что почтальон Муллаш-абый воевал вместе с Каримом – братом моего отца. В одном из боёв разрывом немецкого снаряда смертельно ранило Карима, а у Муллаша осколком оторвало руку. Другой мой дядя – Мазиб-абый погиб в самом конце войны под Калининградом.

Пенсию, которую получала бабушка, называли «военкомовская», если быть точным, то бабушка выговаривала это так: боенкомпенсия. После молитвы бабушка ладонями проводила по лицу. Муллаш-абый из своей сумки извлекал бумагу, которую надо было подписать, карандаш и, поплевав на кончик, протягивал его бабушке. Она что-то писала на бумажке и отдавала её обратно почтальону. Принимая пенсию, зур-ани всегда начинала беззвучно плакать, вытирая платком глаза, а Муллаш-абый горько вздыхал и по-своему пытался её успокоить.

– Что же сделаешь Майжиянапай? Ничего тут не поделаешь. Я хоть одной рукой, но живой. Они навсегда остались лежать на чужбине. Одно слово – война, большая беда, которая не по задворкам ходит, а по людям.

– Да я и сама всё понимаю, но ничего поделать не могу, плачу вот каждый раз. Спят мои детки вечным сном далеко на чужой стороне, а свою сыновью заботу проявляют через эту пенсию. Нет радости мне от этой пенсии, ведь всякий раз, когда её получаю, бывает так же горько, как при получении похоронок. Потому и плачу, ты уж прости меня, Муллаш. Знаю, что и тебе, наверное, нелегко разносить такие пенсии, в деревне-то нашей, таких матерей, как я, немало набирается. Муллаш, иди-ка ополосни руки и садись за стол, самовар давно тебя дожидается.

Бабушка начинала суетиться вокруг стола. Разливала чай в чашки, а самую большую чашку с большим блюдцем ставила перед Муллаш-абыем. Он пил чай из блюдца, ловко взяв его в левую руку, при этом правая рука в чёрной перчатке неподвижно лежала на столе. Разговоры за чаем всегда велись о погибших братьях моего отца. Бабушка каждый раз вспоминала случай, который произошёл с Мазибом.

В лютые январские морозы направили Мазиба в соседнее село Богородск за керосином. В такие морозные дни выезжающие на лошадях поверх шубы надевали ещё волчьи тулупы, воротники которых были очень высокими и укрывали их с головой. Наверное, Мазиб-абый в этом тулупе чувствовал себя так уютно, что даже заснул, убаюканный скрипом саней. Не доезжая до села километра два, на крутом повороте он выпал из саней, а лошадь самостоятельно пришла в село и остановилась напротив коновязи рядом с магазинчиком, где продавали керосин.

Встревоженные люди, развернув лошадь, поехали по следу обратно и обнаружили моего дядю крепко спящим на обочине дороги. Бабушка свои воспоминания всегда завершала словами: «Вот каким был у меня Мазиб – крепким и здоровым, на снегу в морозы мог спать». А Муллаш-абый при этих словах как-то по-хитрому всегда улыбался. Через много лет от отца я узнал причину особой улыбки – по пути в Богородск Мазиб-абый заезжал к Муллашу, и тот его угостил «сорокоградусной», чтобы было веселее ехать.

Проводив почтальона, бабушка заворачивала пенсию в платочек и убирала за настенное зеркало, но никогда не забывала при этом выделить мне рубля полтора (десять-пятнадцать копеек), приговаривая: «И ты, мой жеребёночек, вспомни братьев своего отца».

Бабушкины инвестиции в зимний пе риод я откладывал, пытаясь собрать достаточную сумму для покупки рыболовных снастей на лето у старьёвщика Накиба. Однако как только мои накопления достигали размеров стоимости небольшой плитки шоколада «Красный Октябрь» с манящим рисунком крейсера «Аврора» на этикетке, я убеждал себя в том, что с моей стороны будет гораздо мудрее приобрести рыболовные снасти у старьёвщика Накиба в обмен на собранные кости или древесные угли. Можно было также заполучить вожделенные крючки и отрезок лески за яйца, которые снесут куры в лопухах, и без угрызения совести отнести их Накибу. Ведь всё равно эти яйца могли выкрасть сороки или ласки.

В моих рассуждениях самое живое участие принимал мой двоюродный брат Раис, доводы которого являлись последней каплей в подтверждении правоты моих экономических рассуждений, и мы во весь дух неслись в лавку. В отличие от Раиса, которого неудержимо влекло содержимое, меня больше всего манил сам рисунок на этикетке с изображением крейсера «Аврора» в момент выстрела из орудия. Чем дольше я всматривался в рисунок, тем отчётливее мне слышался гул орудийного раската, напоминающий весенний гром. Если поднять на вытянутых руках рисунок крейсера выше головы, то он начинал оживать и плыть вместе с облаками по небу как в бескрайном море. Обычно, пока я любовался крейсером, Раис успевал съесть почти весь шоколад, и мне доставались лишь малые крохи редкого продукта с непередаваемым сладко-горьким привкусом.

Повзрослев, я понял, что пенсия бабушки являлась основным финансовым источником нашей семьи, труд моих родителей оплачивался натуральной сельскохозяйственной продукцией. Но тогда мне казалось, что свою пенсию бабушка копит в красивом сундуке, ознакомиться с содержимым которого мне было предложено в тот вечер.

Продолжение читайте в следующих номерах газеты.

Тимур ШАКИРОВ

Фото: яндекс картинки