Редакция газеты «Уфимские нивы» начинает публикацию интерактивного текста – «Гуакамоле для отдельно взятой семьи»

Автор истории Диана Давлетбердина: «Давно хотела штуку, где можно менять всё по ходу повествования не так, как скомандуют авторские тараканы, а так, как хочется непосредственным наблюдателям. Из любого книжно-сериального опыта с детства и до сих пор порой ловлю себя на ощущении: «да идиот, да надо ж всё было не так!..» (сценаристов — на мыло). В общем, сценаристом тут во многом будете вы.

Да, я хочу, чтобы эта история была живая, видеть ее не только своими глазами, слышать на разные голоса. Чтобы она не окаменела в моей голове. Я верю, что в жизни есть не одна конкретная на-роду-написанная судьба-судьбушка, а множество вариантов, где каждый очередной наш шаг тянет свой сюжетный ход. Вот и персонажам тоже хочется дать право на выбор. Где, как не на такой площадке? В общем, после каждого выпуска здесь будет раскрываться карты возможных вариантов их дальнейших судьбоносных шажков. Вы — голосуете. Мы — целиком (ну, почти) полагаемся на вас. Идет?.

Никогда не писала семейные саги, хотелось попробовать. Вышло, по сути, не про семью. Хотя герои — брат и сестра, несуразные, расколбасные, сентиментальные. Мне кажется, такими могли быть Диппер и Мэйбл из Гравити Фолз, если бы родились в заданных реалиях.

Но, если на серьезку, здесь много чувства дома, чувства родины, если хотите, близости к своим, к семье, но все — пунктиром. Про маленьких, 18-20-летних, детей, Вадика и Катю, не наигравшихся в детстве в кино и театр и решивших перетащить это в большие взрослые мечты. И про маленького 68-летнего ребенка — их бабушку, успевшую вместе со вставной челюстью обзавестись определенной зубастостью к жизни, но чувство игры — не утратившую. Про уязвимость их всех и непотопляемость. К ним прилагаются мама, папа, сестра, собака и так далее, к ним прилагается аэропорт неподалеку со взлетающими искорками самолетов и «которая всегда рядом» Москва, как страна Лимония или страна дураков, со своей Лисой Ларисой и «недоСтаниславским» Сережей.

А ещё — про то, как важно не забыть, кто ты есть. И как ты сумел стать таким».

Диана Давлетбердина: участник и лауреат региональных и всероссийских литературных фестивалей («Драматургия слова», «Мцыри», «Филатов фест», фестиваль им. Анищенко и другие). Рассказ «Перрон-вокзал» опубликован в журнале Esquire. Поэтические и прозаические тексты также опубликованы в журналах «Бельские просторы», «Аврора», «Дон».

ГУАКАМОЛЕ ДЛЯ ОТДЕЛЬНО ВЗЯТОЙ СЕМЬИ

Звёзды здесь ярко, уже непривычно, за два года глаз отвык. Два года ни шага сюда, ни билета, ни смски «добро пожаловать домой» от мобильного оператора, а может, самолётом и не бывает? Кстати, да, не помнится, в этот раз было ли, не было, как приземлился, когда вернулась связь. Мысль — позвонить что ли, хотя бы маме, а зачем, зачем, лучше без предупреждения, лучше — так. Шнурки развязываются постоянно, завязывал вроде же, руки, что ли, дрожат? Да, допрыгался, допрыгался, домой возвращаться — дрожат руки. Не ностальгия, не страх, а что — чёрт пойми. И снега намело, а хотел через поле. Пешком от аэропорта. А что, номер же.

 

Так думал Вадик, нашаривая озябшими пальцами телефон в кармане шуршащей куртки. Холодно. Забыл как, непривычно уже. И поля какие на самом деле бывают, забыл уже. Совсем, как сказала б баба Шура, с буйками ушёл в свой кинематограф.

 

А дома — салаты рубают, а дома — бесконечные споры за пульт, «Иван Васильевич» или «Ирония судьбы» вездесущая. А дома посмеются, конечно, подстебнут, но пожалеют на самом деле, пожалеют — а надо? А дома о Лариске начнут расспросы, о шараге, ой, простите, ВГИКе многоуважаемом. Не хочу. Не хочу слов.

 

Таксист что-то вещает.

 

Не хочу слов.

 

— У поворота остановите, спасибо. Да-да, прям вот здесь. Не, не надо до адреса. Передумал.

 

— Та ты что, пацан, в такой морозец? Передумал он. Полчаса до нового года. За ёлкой что ли, в самый лес?

 

— Ага. Да, за ёлкой.

 

— Замерзнешь, тебе говорю, и ориентира таксу вызвать не найдёшь. Как знаешь, я предупреждал.

 

— Благодарю, хотя... Хотя, слушайте, давайте до следующего. До следующего поворота, да, и всё, и — пешком. Надо так. Расул, — Вадик мельком глянул в окошечко приложения. — Не встречал ещё такое имя. В Москве встречал Гамлета водителя. Говорит, обычное армянское имя. А в песне вашего тёзки поётся...

 

— Домой-то, едешь? Полчаса до Нового года. Мотаюсь здесь. Буду и в двенадцать. Дома кино смотрят, салатов настрогали, мясо в горшочках, шубу эту... Завтра покушаю. А кино...

 

— Здесь и сейчас, кино. Всё — кино. Нас учили, — Вадик усмехнулся. — Плохо учили. Точнее, хорошо. Да у меня плохая, видимо, усвояемость. Поэтому сейчас я пойду делать кино. Плохое кино. Трагифарсовое, наверно. Пожелайте удачки. Мэрри крисмас и хэппи нью ир. — Вадик расплатился наличными, выскочил из машины, надвинул шапку на глаза и кувыркнулся в снег.

...

 

— Здрасьте, — Вадик картинно распахнул дверь. В телевизоре допевали переделанные «пять минут», папа Толя доедал огурчик, да так и поперхнулся.

 

Марго молча выглянула из-за ёлки и заняла выжидательную позицию, оценивая реакцию взрослых.

 

Мама оторвалась от досервировки бутербродов (как всегда, всё — в последний момент), обернулась.

 

— Картина Репина «Не ждали», - из-за стола выдвинулась Шаура Абдрахмановна. — Сказано было — из ВГИКа полетишь — можешь сюда не являться.

 

— Понятно. Понятно — немая сцена, — с показным ехидством обвёл глазами гостиную Вадик. — Баба Шура, ты не выдержала необходимую продолжительность драматической паузы. Ты нарушила механику картины. Так кого же там из нас должны были отправить за пределы высокого искусства?

 

— Ну, сын, ты что... Ты садись, это, раздевайся, в снегу ещё вывалялся как будто, это что? — опомнилась вдруг мама.

 

— Так, значит, вы меня встречаете. А хотелось детства, — внезапно совсем без пафоса сказал Вадик. — Нового года, когда мирились все, все, позабылось, да? А хотелось верить в какую-то сказку.

— Сказку, про царя-колбаску. Царевну Лариску, ой, сосиску, и московскую прописку, — Шаура Абдрахмановна градуса не сбавляла.

 

— Вадь, скажи же, что это баба Шура брешет преждевременно? Ты ж только на Новый год? — неуверенно вступил папа Толя.

 

— Нет. Я не хотел начинать год с этой новости, пусть это остаётся в прошлом. Году прошлом и жизни. Прощай, со всех вокзалов поезда, та-та-та-та, та-татата. Чего я в снегу? А я вот пешком пришёл, ма. Через поле пришёл. Сквозь снег, ага. Как в песенке. Так вы встречаете дорогого сына. А я всегда знал, что вам всем на меня... А я...

 

Прямо с лестницы на голову Вадика слетело ведро конфетти. Натурально — пластиковое ведёрко.

 

- Хоспадя, кто, кто объявился! Брателло! — со второго этажа сбежала Катерина, рыжая, взъерошенная, вся в блёстках, как будто ещё больше вымахавшая в рост за эти два, нет, два с половиной года, хотя — восемнадцать уже. Или может быть, так показалось. Восемнадцать уже, а ребёнок ребёнком. А десятилетняя Марго здоровается сухим кивком, ага.

— Ладно, за стол, за стол, раздевайся, всё — за стол, - засуетилась мама.

 

Начиналось обращение президента.

 

Куранты встретили, загадались, чокнулись. Первые минуты нового года под песни с «Голубого огонька». Так подзабылось уже, будто неправда. Старые песни о главном. В новой обработке. Да, «Старые песни о главном». Надо пересмотреть. Детство. Детство. А говорят, плохо снимали.

 

Невнятно, невнятно летело время, показушно-радостно. Будто всё — неправда.

 

Где-то ближе к двум Вадик накинул пальто и натянул шапку. И вышел.

 

Дома всегда встречали «московские куранты». В два часа ночи по местному времени. Не хотелось. Точнее, хотелось, но не здесь. И даже, наверно, не сейчас. И не перед семьёй. Может, стыдно. У всех промелькнёт о Вадиковских мечтаниях о «несбыточном будущем кинематографа». И идеальном сценарии, написанном на коленке, ага. Как в стишке.

 

А Вадик вспомнит о Лариске. Как ни гони это всеёпрочь, в угол, в самый дальний шкаф домашнего чердака со старыми журналами и поеденными молью шерстяными покрывалами с тех времён, когда деревья были большими, родители были бедными — и не до Икеи, и не до Вадиковских нынешних стенаний о Москвах. Не надо этого. Московские куранты как-нибудь там сами. Уже встречал.

— Время к двум. Новый год. По Москве. Будешь Лариску свою поздравлять? Напиши ей. Под её куранты, — Катя подсела к Вадику, прямо на заснеженное крыльцо.

 

Молчание.

 

— Ты думаешь, не рады у нас тебе? Да это они так. Так, просто, замотались все. Гирляндой. Проволокой. Ты чего?

 

— Нет, Кать. Нет. Я хочу побыть дома. Дома. По-настоящему дома, а не так. Я хочу детства, Катя. Всё забыть. Всё с Нового года, нового счёта, с нулины начать. Может, здесь моё место? Может, не надо ничего искать, всё рядом было всегда.

— В тепле, комфорте, за столом?

— Ага. Под столом. В теплице. Не вырос я ещё, видишь. Доращиваться надо, — ухмыляется. — Ладно, Катя. Чего там надо жечь? Кстати. Самолёт-раз. Помнишь, как в детстве?

 

Низко, почти видимо, мигая красно-синим освещением, промелькнул лайнер.

 

— Самолёт-раз, — быстро, шёпотом, скрестив пальцы, повторила за Вадиком Катя.

— А здесь звёзды. Их нет там.

 

Молчание.

 

— А как она вблизи, Останкинская башня? — Катя задумчиво щёлкала зажигалкой над скомканной записочкой.

 

Молчание.

 

— Ладно, чего это мы? Эй. Без трёх минут два. Я поздравлю его под их куранты. Не прочитает конечно. А за ночь? Прочитает? Ставки-ставки-ставки-ставки... Ну! Вадик...

— Я придумал. Надо песню. Только весёлую. Найди весёлую. Ты ж мутишь там, свои утренники. Надо спеть чего-то, как будет два. Вместо курантов. Вместо всего. Ты же помнишь, как мы раньше отмечали Новый год московский? Помнишь, тогда Муз-тв в московском поясе вещал. А там — ещё раз — куранты, президенты. А родители не понимали, не хотели с «Голубого огонька» переключать.

 

Давай — каждый своё. Ты, наверно — «Москва, звонят колокола». А я, пожалуй, «отречёмся от старого ми-ира», — Вадик выхватил у Кати зажигалку и подпалил брелок в форме пёрышка. — Ларкин подарочек. Всё.

 

— Жар-птица, — усмехнулась Катя.

— Щас сама свои записочки магические поджечь не успеешь. Минута ровно.

— Да, да-да... — быстро допечатывая в телефоне. — Отправила! К чёрту. Два! С новым, Вадик! Пусть мы все будем!

— Пусть будем. Останкинских тебе башен. И водонапорных. И упорных.

— Ну ты чего такой кислый, братец Кролик? Чего, чего, чего, чего? Это не песня! Это неправда всё. А правда что — раз-но-цвет-ный, огромный, весёлый! Не-под-властный ни дням, ни годам! Э-тот мир ослепительно новый, столько лет ему, сколько и нам! Та-там-там... — Катя резко повалила, утянула Вадика в снег, усыпанный прошлогодним уже, переливающимся серпантином.

— Ну заходите уже, замёрзли наверно, хватит. Домой, домой, всё. Всё съедят щас, — из-за распахнувшейся двери — тёплый жёлтый свет и музыка. — Что делали-то, так долго?

— Мы колдовали! Мы колдовали, мы чародеи. Мы чудеса делаем, ма! Вы не представляете себе все вместе и по отдельности...

- Ладно, Вадим Анатольевич, - нарочито-торжественно произнесла баба Шура, поднимаясь со стула, — я знаю, что ты именно это загадал на ваш москвичёвский нуль-нуль. Хорошо, что приехал. Всё, я сказала эту фразу. Шаура Абдрахмановна сбывает мечты! Где мои подарки?

— Ну правда, давай уже за стол, сын, баба Шура тебе на мозги яду малёк подкапала, теперь я тебе накапаю. Зелья, по-вашему, особого, новогоднего... Давай-давай, садись...

 

Экранные звёзды тискали тигра. Звёзды над селом были всё так же непривычно видны. «Самолёт-два», успела прошептать Катя за секунду до мелькнувшего двумя синими галочками вотс-апа сообщения и побежавшей надписи «Печатает...»